Храм Рождества Христова в Измайлове отмечает 350-летие

В 2026 году храм Рождества Христова в Измайлове отметит 350 лет со дня основания. Один из немногих храмов в России, который ни разу не закрывался, за три с половиной века сохранил непрерывную литургическую жизнь и остается местом молитвы, где хранят Иерусалимскую икону Божией Матери и память о священнослужителях и прихожанах разных эпох.

Накануне юбилея мы поговорили с настоятелем храма архимандритом Александром (Елисовым), который возглавляет его с 2023 года. До этого он 34 года служил за границей, в том числе последние 8,5 лет — начальником Русской духовной миссии в Иерусалиме.

«Корни были заложены такие, которые так просто не вырвешь»

— Отец Александр, как вы думаете, почему храм удалось сохранить даже в самые тяжелые периоды русской истории?

— На мой взгляд, все объясняется тем, что сам его замысел родился не из внешних соображений, не из тщеславия и не из корысти, а из глубокой внутренней потребности человека. Его строили и берегли по сердечному влечению, по любви, по нужде в молитве и по усердию ради Господа. Именно поэтому закрыть его в годы гонений оказалось невозможно: у этого места были слишком крепкие корни. Сил просто не хватило.

Такие храмы несут особую миссию. В Москве из «сорока сороков» лишь немногие оставались для верующих оплотом надежды даже в самые страшные годы. И Господь вновь и вновь отводил от них разрушение, а люди подчас ценой собственной жизни охраняли святыню.

— Что для вас значит то, что здесь служили новомученики?

— Это Божие благословение. Не надо забывать, что мы совершаем Божественную литургию на мощах мучеников, которые вшиты в каждом антиминсе. Так было еще в древности: Литургия совершалась на мученических гробницах, в катакомбах.

Я убежден, что Господь не случайно приводит человека к тому или иному храму. Если Он привел их сюда и если они стали такими стойкими свидетелями веры, готовыми к клевете, к отказу от земного благополучия, к принесению собственной чести Господу, значит, этот храм действительно притягивал людей, внутренне готовых принять через него и свое страдание.

Их вера была испытана жизнью, и Господь увидел: это Мои люди, они засвидетельствуют Меня. Поэтому и нам, раз Господь привел нас в этот храм, надлежит смотреть на них, склоняться перед старшими братьями, запечатлевшими веру кровью, и слышать в этом Божий голос: «Смотрите, как нужно стоять за свою Церковь и за свою веру».

Память об отце Иоанне Крестьянкине

— Кто из тех, кто служил здесь, особенно вам близок?

— Когда я служил в Ванве и приезжал в Русский дом под Парижем, в Сент-Женевьев-де-Буа, я довольно близко общался с Лидией Александровной Успенской. После службы я часто заходил к нескольким пансионеркам, и чаще всего — к ней. Она всегда ждала: «Отец Александр, пойдемте ко мне, чаю попьем!». Она много рассказывала, показывала фотографии, а я тогда, будучи еще молодым человеком чуть старше тридцати лет, переживал свои духовные испытания и делился ими с ней.

Именно она говорила мне: «Обязательно Вам нужно, отец Александр, к отцу Иоанну (Крестьянкину)!». Я тогда почти ничего о нем не знал, даже не представлял, что он служит в Псково-Печерском монастыре и что у него множество духовных чад по всему миру. Она же и открыла его для меня. Когда я уезжал в Россию навестить маму, она повторяла: «Отец Александр, пожалуйста, съездите!». Но поездки были короткими, и я так и не успевал.

Когда меня назначили в этот храм, выяснилось, что отец Иоанн здесь служил — сначала псаломщиком, потом священником. Тогда я и сказал себе: «Ну вот, встреча состоялась». Всю мою жизнь эта встреча подготавливалась, я все время к нему стремился и все время был к нему направляем. И вот Господь привел меня сюда, уверен, по молитвам отца Иоанна и Лидии Александровны Успенской. Для меня это очень знаменательно.

Потом я читал его письма, читаю его поучения на каждый день, словно беседую с ним через маленькие знаки: то отец Филарет (Кольцов) привезет календарик из Печор, то кто-то передаст книжку, то я где-то что-то прочитаю. Так понемногу я с отцом Иоанном общаюсь, и он со мной общается. Если говорить о людях, которые лично для меня особенно значимы и служили здесь, то сейчас на сердце именно они.

— Поддерживается ли на приходе особая память об отце Иоанне помимо молитв?

— У нас есть музей приходской истории храма с мемориальной комнатой отца Иоанна. Там собраны памятные вещи, переданные его духовными чадами, письма и материалы о нем. Все это многие годы собирали и берегли люди, любившие его. Недавно, в день престольного праздника Иерусалимской иконы Божией Матери, музей освятил епископ Егорьевский Мефодий, и теперь он открыт для посещения.

Священники, которые не сходили со своего креста

— В истории храма было немало выдающихся настоятелей. Что, по-вашему, объединяло этих людей?

— Мы, христиане, понимаем: случайностей не бывает. Если эти священники оказались здесь, значит, на то была воля Божия. Господь ставил каждого, видя нужду именно того времени и того отрезка истории храма, и каждому поручал свое служение.

Общее у них, как мне кажется, одно: в своем времени и на своем месте они служили, молились, трудились и не пытались уйти с креста, несли его до конца. Они не искали его и не отказывались от него. Для меня, например, очень дорого, что отец Леонид с его возможностями, с действительным горением веры, с духовным и интеллектуальным потенциалом 41 год был здесь настоятелем и не искал для себя более высоких возможностей. Он понимал, что это крест, данный ему Господом, а не тот, который человек выбирает сам.

То же можно сказать и о других. Для отца Иоанна Ирисова делом было духовное просвещение: ведь помимо каменного храма есть храм человеческой души, который надо строить. Он понимал, что одними стенами Церковь и общество не укрепить, если не воспитывать людей духовно, нравственно и грамотно. Отцу Виктору Жукову выпало сохранить веру хотя бы у части людей — как дрожжевую основу для будущих поколений, чтобы она не исчезла под давлением антирелигиозной пропаганды. А для отца Леонида открылось поле труда, ради которого они служили и жертвовали жизнью: сколько храмов было возвращено к жизни и устроено его попечением!

Каждому из этих священников достался свой крест, и никто не сошел с него, как бы тяжело ни было. Они — подлинное украшение нашего храма и прихода, и забывать о них нельзя. Поэтому на каждой проскомидии мы обязательно поминаем все духовенство со дня основания храма, которое удалось установить. Эти отцы укрепляют и нас своей внутренней верой. И разве они не связаны с нами до сих пор духовно? Разве они не присутствуют с нами на каждой Литургии?

— Вы сказали об отце Леониде. Для вас, наверное, было неожиданно увидеть рядом ваши имена в документах уполномоченного по делам религии...

— Конечно, как такое могло прийти в голову? Сейчас это еще можно как-то осмыслить, а тогда — нет.

От стрельцов до современного воинства

— Первую деревянную церковь Рождества Христова строили царские стрельцы. Видите ли вы здесь связь между службой Отечеству и строительством храмов?

— Я вырос в эпоху, когда истоки духовной и государственной силы нашего Отечества были преданы забвению. После революции и затем при новой идеологии память о нашей истории, а она, без преувеличения, всегда строилась на православном благочестии, старались уничтожить. Именно оно было точкой отсчета и главной мотивацией решений на всех уровнях — государства, царской власти, учреждения, семьи и отдельного человека.

Можно вспомнить и святого благоверного князя Димитрия Донского, в наши дни вновь иным образом свидетельствующего о попечении об Отечестве через второе обретение его святых мощей, и иноков Свято-Троицкой Сергиевой лавры Андрея Ослябю и Александра Пересвета, которых преподобный Сергий благословил стать воинами, и многих других. Я открывал это для себя постепенно. Мне было непонятно, откуда бралась такая сила, что наполеоновское нашествие двенадцати народов, пришедших нас уничтожить, в итоге отступило. Откуда была эта духовная мощь, если люди были голодны, бездомны и почти ничего не имели, но все же сумели выбить со своей земли двенадцать государств?

Тогда источник этой силы был очевиден, но затем даже до 1917 года все начало уходить в тень: благочестие отодвигалось новыми идеями, пришедшими из определенных западных философских течений. И сегодня жизнь снова поставила нас перед тем же вопросом. Мы остались один на один с теми же самыми двенадцатью, а то и большим числом европейских языков, которые вдруг ополчились на нас, и заново пытаемся понять, в чем наша сила.

В оружии? Возможно, и в нем. Но если в нас нет любви, христианской внутренней принципиальности, верности нравственным императивам, никакое оружие не поможет и пользы не принесет.

Для меня ярким примером связи служения Богу и защиты Отечества является храм Вооруженных сил России — главный, хотя и не единственный военный храм такого рода. В появлении новых подобных храмов я вижу живую связь времен и поколений. Происходит нечто, не видимое глазу, но очень важное для судьбы Отечества. Значит, в людях оживает связь с теми стрельцами, которые служили в Измайлове более 350 лет назад и не могли жить без храма, с ополчением Минина и Пожарского, с войсками Кутузова и маршала Жукова. Для меня эта связь имеет огромное значение.

Русское благочестие и его границы

— А существует ли, по-вашему, понятие русского благочестия?

— Основа благочестия — смирение и терпение. Те, кто сегодня говорит, что это именно русское качество, по-своему правы: у других народов мы часто видим его реже. Но это не значит, что у других народов нет христиан. Более того, люди иной веры тоже могут иметь благочестие в сердце. Поэтому мы отличаем русское благочестие по национальному признаку, но не по существу.

Истинное благочестие национальности не имеет. По сути оно одно — Христово, а во Христе нет ни эллина, ни иудея. Но народы похожи на храмы: у каждого есть свое внутреннее призвание, которое не всегда удается сформулировать, но которое Господь дает ему от природы и которое проявляется в характере.

Русское благочестие — скорее поэтический образ, хотя мы и понимаем, что за ним стоит. Если же свести его к схеме — платочек, правильные поклоны, умение прикладываться к иконам, — это будет уже не о сути. Благочестие — это духовная жизнь, основанная на кресте, смирении, терпении и исполнении воли Божией.

Может быть и еще одно наблюдение. Много веков наше государство жило так, чтобы христианские добродетели становились жизнью. Это было не только опытом семьи или отдельного праведника — Ноя, Иова или Корнилия сотника, которого апостол Петр крестил по прямому Божьему указанию. Но когда так живет целый народ, это может стать его отличительной чертой.

Мы и сейчас живем довольно скромно, в отличие от мира, где чаще стремятся к роскоши. Вспомните и историю: царь принимает решение — идем в кампанию против турок, чтобы освободить Болгарию. Сегодня подобное звучало бы почти невероятно. И все же мы до сих пор пытаемся защищать тех, кому нужна наша помощь, хотя это и не в политическом тренде. Сегодня, например, не принято защищать палестинцев, а ведь там льется кровь. Но кто в мире реагирует на это, кроме нас? Возможно, и здесь есть ответ на вопрос, что такое «русское благочестие».

В нашем народе есть и крайняя доверчивость, и доброта. Мы уверены, что иначе жить нельзя, и потому ждем от других такой же открытой любви. В этом есть уязвимость: мы не всегда думаем, что кто-то пришел к нам с камнем за пазухой. Эта наивность не нравится некоторым нашим соотечественникам. Есть и те, кто проклинает предков за то, что мы стали православными, говорит, что надо было идти к Папе Римскому или позволить Наполеону нас завоевать, чтобы потом якобы получить империю. Некоторые так говорят и о Гитлере. Но мы знаем, что наша позиция основана на Христе.

Русское благочестие — это воспринимать все верой и интуицией. Но если русский человек понимает, что его правду оскорбили, — тогда берегись. Тогда, как он говорит, лучше сразу бежать на запад. Если задели самое святое, с ним уже никто считаться не будет. Однако само выражение «русское благочестие» — скорее внешнее обозначение. Мы просто положили благочестие в основу жизни, и потому до сих пор остаемся сильным государством.

Хотя и у нас это понятие сместилось: благодушие, доброта, сострадание, любовь к ближнему, желание защитить обиженного уходят, а остается только форма, лишенная содержания. Об этом говорит Господь Лаодикийской церкви в Откровении Иоанна Богослова: «Ты ни холоден, ни горяч». И апостол Павел, говоря о людях последнего времени, предупреждает: «Имеющие вид благочестия, силы же его отрекшиеся». Когда читаешь это, становится страшно, настолько это уже похоже на реальность. Поэтому говорить о благочестии как о национальной категории я бы не стал.

Что касается бабушки и няни, то это и правда была «Русь уходящая». Обе происходили из крестьянских семей, которые потом стали называть «кулаками». Но какие «кулаки»? Это были люди, работавшие с четырех утра до поздней ночи и кормившие своим трудом всю страну. Потом каждый прошел через унижение, раскулачивание, вынужденный уход из родных мест и любую работу, чтобы выжить.

Для меня очень важно, что в детстве мне довелось видеть таких людей в коммунальных квартирах. Няня Александра Ивановна была солдатской вдовой: муж погиб в самом начале войны. Рядом жили странники — дедушка Захар и его жена Мария. Дедушка Захар почти ничего не видел, подрабатывал изготовлением одежных щеток, всегда звал меня, говорил что-нибудь доброе. Они с Марией сидели возле дома, а я пробегал мимо, играя с ребятишками, или возвращался на зов бабушки, которая была из тех мест, где не говорили «Алёша», а говорили «Олёша»: «Олёша, иди домой кушать!». И вот Олёша бежит, а странники сидят у подъезда и беседуют.

Это был для меня другой мир — мир современных мне игр и одновременно мир людей, живших рядом в коммунальных квартирах. Они были одиноки и постоянно звали: «Пойдем, я тебе конфетку дам, чайку попьем». Я садился, они что-то рассказывали, и в каждой комнатушке непременно были иконы и лампадка. Теоретическая подготовка тут была не нужна: ты ощущал этих людей сердцем, понимал, что рядом тот, от кого не ждешь плохого. Он не предаст, не ударит, не накричит. Просто рядом сидела собранная в человеке доброта. Таких людей было много.

Бабушка была уже очень пожилая, ей помогали дочери — мои тетушки. На пальцах у нее, видимо с юности, были большие узлы от тяжелого крестьянского труда. Наверное, это было больно, но она все равно не переставала работать в огороде. У нее росли огурцы, помидоры, клубника, вишни, георгины, лилии «царские кудри». До восьмидесяти лет, а умерла она в восемьдесят пять, она трудилась без устали. И я никогда не слышал от нее ни о ком плохого слова, хотя несправедливости ей пришлось перенести немало. Вот это и есть русское благочестие.

Сегодня, когда на Западе по любому поводу устраивают забастовки, демонстрации и разборки, особенно виден этот удивительный народ, который мог вынести все — и никого не осудить, воспринимая испытания как волю Божию. Это действительно осколки старой Руси в духовном смысле. Не знаю, где сегодня таких людей найти. Недаром Сам Христос говорит о последних временах: «Когда Я приду, найду ли истинную веру?». Это прямое указание на то, что истинная вера может исчезнуть. А та «вера», которая ведет к гордыне, спасения не приносит.

Иерусалимская икона и история о Вифлеемских младенцах

— Из Иерусалима вы приехали прямо к чудотворной Иерусалимской иконе Божией Матери. Знали ли вы о ней раньше?

— До указа о назначении я вообще не знал, что в Измайлове есть такой храм, и не представлял, где находится Измайлово. Я, как Колумб, словно вышел на неизвестный материк: для меня это было открытием, все оказалось новым. Это назначение я воспринял как перст Божий, как волю Божию. Я ехал просто в храм Рождества Христова в Измайлове, как было написано в указе. Приехал вечером, накануне памяти святителя Николая, ничего не успел увидеть, сразу вошел в алтарь, облачился, и началась служба. И лишь на следующий день, когда начал ближе знакомиться с храмом, передо мной открылись удивительные вещи.

Я стал постепенно рассматривать иконы и вдруг понял: а это что за икона? Иерусалимская икона Божией Матери. Вот она, ждет, когда я приеду, — смеется архимандрит. Это и стало для меня главным открытием. Потом к нему добавился отец Иоанн Крестьянкин. По сути, меня здесь ждали, и я именно так это и воспринял. Независимо от человеческих обстоятельств я понял, что меня ждали Божия Матерь, святитель Николай, который всегда был со мной по жизни, куда бы меня ни направляли, и отец Иоанн Крестьянкин, с которым у нас давно была назначена встреча, — смеется он.

— Есть ли в истории этой иконы что-то особенно трогательное для вас?

— Честно говоря, для меня особенно трогательно уже то, что она Иерусалимская, — смеется архимандрит. Все, что мы называем чудесами, прежде всего связано с отношениями Бога и человеческой веры — самого человека или того, кто молится за него. Раньше говорили: «Тебя, наверное, бабушка вымолила, что ты не погиб на войне». Когда я читаю о чудесах от Иерусалимской иконы, для меня не так важно, спасено ли село, пять сел или одна слепая отроковица. Главное — встреча Бога и человеческой веры.

Царица Небесная всегда рядом, и таких встреч у нас множество. Главное, чтобы человек воспринимал икону не как картинку, а как соприкосновение с живой реальностью Божией Матери. Если он приходит с таким настроением, Она принимает его в Свои всемощные руки, защищает от зла, дает то, в чем он нуждается, и направляет на истинный путь. Господь и Матерь Божия не где-то далеко: «Царствие Божие внутрь вас есть». Но для этого нужно меняться самому, а это уже внутреннее страдание, сродное страданию Христа на Кресте: не осудить, когда хочется осудить; промолчать, когда хочется ответить грубостью; смириться с тем, что Господь дает каждому по мере его. Это и есть внутреннее крестоношение.

Для меня важно и то, что икона именно Иерусалимская. Из Иерусалима — к Иерусалимской Божией Матери. Она снова не отпустила меня: иди сюда, возле Меня будешь. Это еще одно свидетельство того, что Царица Небесная бдит над нами... а разве можно в этом сомневаться?

— Что вы почувствовали в первые дни после назначения в храм?

— Нужно было просто взвалить на себя эту задачу и нести ее. Никаких особых мыслей не было. Да и физически я потом почти год привыкал: чувствовал себя плохо, постоянно болел, голос был зажат, говорить и давать возгласы не мог. Потом это стало уходить, я начал приходить в себя, и сейчас, с Божией помощью, все наладилось. Господь дает силы служить и делать для храма то, что считаю нужным и полезным, понимая, что Он привел меня сюда не случайно. У каждого свой крест, у меня — свой. И я буду его нести, как бы тяжело ни было.

— С вашим назначением в храме появился ковчег с частицами мощей святых мучеников младенцев Вифлеемских. Как он здесь оказался и почему это важно для вас?

— Это тоже связано с Промыслом Божиим. Я и не думал, что эта святыня придет ко мне: это не моя инициатива и не моя идея. Я очень любил и люблю Вифлеем, часто бывал в Базилике Рождества Христова и в примыкающей к ней костнице, где хранятся собранные косточки этих святых младенцев. Через нее обычно проходишь по пути в покои митрополита.

Много лет представителем Иерусалимского Патриарха в Вифлееме и настоятелем Базилики Рождества Христова был покойный архиепископ Иорданский Феофилакт. Царствие ему Небесное! Теперь там служит митрополит Диокесарийский Венедикт, с которым я знаком еще со времени служения в Дамаске. Тогда у нас уже сложились братские отношения. Потом меня назначили в миссию, а вскоре после кончины владыки Феофилакта владыку Венедикта направили в Вифлеем, и я получил возможность чаще общаться с ним. Потом меня перевели в Москву.

Я собирался очень быстро, даже не заехал в Вифлеем и не сообщил ему о своем отъезде. О новом назначении владыке рассказал директор нашей паломнической гостиницы в Вифлееме Юра Ромашук, когда владыка спросил, где отец Александр и почему его давно не видно. «Отец Александр в Москве» — «Как — в Москве?».

Юра собирался через месяц ехать в Москву с супругой. Владыка пригласил его к себе и передал для меня эти частицы мощей. Юра лишь сказал: «Я Вам привезу подарок от владыки Венедикта». Я, конечно, думал о чем-то обычном — кофе, восточных сладостях... А он приехал и вручил мне маленькую шкатулку со словами: «Владыка Венедикт прислал Вам частичку мощей младенцев Вифлеемских, избиенных от Ирода в год по Рождестве Христовом»...

Это было для меня особенно своевременно. Я только приехал, было мое второе Рождество здесь, вокруг было много внутренних искушений, ломки, болезней — и вдруг такое утешение! Я воспринял это как Божий дар. Для меня сразу все соединилось: храм Рождества Христова, Иерусалимская икона Божией Матери и эта святыня, пришедшая под Рождество. Она оказалась в храме так естественно, словно встала на свое место. Рядом с Базиликой Рождества Христова стоит пещерка с косточками младенцев, а у нас — храм Рождества Христова, главный престол освящен в честь этого события, и рядом маленький ларчик с мощами. Я очень рад этому и сегодня. Это еще одно проявление Промысла Божия, когда сам ты ни о чем подобном не помышляешь, а все решается без тебя.

И, конечно, есть и больная тема, которую эти младенцы для нас промыслительно обозначили, — тема детоубийства, к сожалению, крайне актуальна. Я сразу начал читать акафист с молитвой, потому что понимал: эта святыня не для меня лично, а, может быть, для всей Москвы. У людей появилась возможность хотя бы оплакать эту беду, губительную и для отдельной души, и для общества, и для страны. А потом, примерно через год, поступило синодальное решение в день памяти святых мучеников младенцев Вифлеемских совершать особое молебное пение о вразумлении имеющих намерение погубить младенца во чреве...

— То есть вы как будто сработали на опережение?

— В том-то и дело, что на опережение сработал Бог, а не я: я ничего для этого не делал. Просто почувствовал, что это Его послание, и не оставил святыню в келье, а принес в храм. Надеюсь, это будет нам во благо.

— Вы долго служили на Святой Земле. Что это изменило в вас?

— Я называю Святой Землей все, что связано с жизнью Господа нашего Иисуса Христа. Поэтому, почти 12 лет служа в Ливане и Сирии, я уже считал, что нахожусь на Святой Земле. Южная Сирия примыкает к Иордании. Я добирался до Иордана, смотрел на израильскую сторону и фактически уже видел Землю Обетованную. Даже Иерихон виден оттуда, особенно вечером, когда в нем только начинают загораться огни... По сути, я видел эту землю с горы Нево, с которой ее увидел Моисей.

Иерусалим, конечно, сердце Святой Земли. Сейчас я особенно ясно понимаю, что Господь вел меня туда постепенно. Соприкосновение с этими местами было уникальным для моего духовного восприятия: каждый раз в душе переживаешь нечто неповторимое, чего не передать словами. Это внутренний восторг и уверенность: «Верую, Господи, и исповедую яко Ты еси воистину Христос, Сын Бога Живаго». Примерно так чувствуешь себя, когда входишь в храм Гроба Господня, почти ползешь в низкий вход пещеры и видишь камень, на котором лежало тело Иисусово. Ты словно полностью входишь в евангельское повествование и духовно приобщаешься к тем, кто видел это место.

Но Господь открыл мне и другую, более земную сторону этого опыта. Мы привыкли воспринимать все возвышенно, а там реальность открывается иначе. Мы знаем, что Христа вели на Крест, что Его распинали, что было иерусалимское столпотворение — не только иудеи, но и множество язычников. Огромный базар человеческих судеб, верований и характеров... Нам кажется, что после Воскресения, когда история изменила направление, все должно было стать благоговейным и тихим, как в монастырях. Но это не так.

Как будто в истории ничего не произошло. Евреи и сегодня ходят вокруг уцелевшей части стены Иерусалимского храма, молятся, а ты пробираешься среди них в толпе. Это столпотворение никуда не исчезло. И ты, как христианин, в этой толпе ищешь своего Христа. Некоторых паломников это шокирует, особенно если прибавить жару, сухость и поездки на автобусе от места к месту.

Но главное все же в том, чтобы прикоснуться к реальности Евангелия. История идет, а Христос был, есть и будет Тот же вовеки. И тебе дано прожить евангельскую историю — даже через это столкновение, через эту тесноту и шум. Когда паломники идут с крестом по Виа Долороза, а на них нападают, плюют, это тоже реальность. И ты думаешь: так же было и со Христом. Читаешь Евангелие, и кажется, будто где-то есть преувеличение. Но это не так. Когда видишь такое ожесточение против Христа, понимаешь: все было именно так, и, возможно, еще страшнее. Для меня Евангелие открылось как реальность. Чтобы понять, что евангелисты ничего не выдумывали, достаточно один раз приехать в Иерусалим.

Для меня главный смысл этого опыта в том, чтобы прикоснуться и убедиться. Как у Фомы неверного: пока не вложу руку в раны гвоздиные — не поверю. И вот — вложи. Со мной было примерно так же. Все это нужно пережить, но когда путь пройден и Господь приводит тебя на Святую Землю как к кульминации почти сорокалетнего странствия, а потом возвращаешься на Родину, понимаешь: миссия за пределами Отечества исчерпана. А здесь, после всего пережитого, у меня уже совсем иной взгляд на все, и я готов по мере сил делать то, что требуется.

Вероятно, мне был необходим этот путь. Это и есть то, что церковный язык называет Промыслом Божиим. Господь открывает, что ты оказался там не случайно. Так было во Франции, в нашем маленьком Святодуховском скиту, куда я однажды зашел, увидел фрески инока Григория (Круга) и понял, что я здесь был. Я никогда не мог этого видеть — ни наяву, ни во сне, — но я это видел. И такие ситуации повторялись несколько раз на местах моего нового служения. Как будто это весточка от Бога: раз ты здесь, знай, что это Я тебя сюда определил. Для меня это было важно и духовно, и по жизни.

А все остальное — опыт руководства, общение с людьми разных вер, с сестрами в монастыре, встречи с уникальными людьми — уже дополняет тебя как личность, дает особый духовный и жизненный опыт, который остается с тобой и который можно передать лишь очень приблизительно, словами, всегда бедными по сравнению с тем, что остается в сердце.

— После столь долгого служения за границей как вы восприняли измайловских прихожан?

— Как Богом данных людей.

Беседовала Ирина Тарабрина

Московская (городская) епархия