Реальность, раскрытая в Писании (VII). От дара к запрету

Прежде чем повествование Книги Бытия приведёт нас к нарушению прежней близости человека с Богом, обратим внимание на то, что ему предшествует. В начале третьей главы перед нами открывается едва заметный поворот, смысл которого становится понятным лишь тогда, когда всё уже изменилось. А между тем именно здесь, где ещё ничего не разрушено, разрушение уже начинает свой путь.

Оксана Тыниченко – Град Ватикан 

С переходом к третьей главе Книги Бытия меняется не только ход повествования, меняется сама перспектива: если прежде перед нами открывались дар жизни и красота замысла Творца, то теперь текст показывает, как внутри этой истории возникает возможность утраты.

Именно поэтому третью главу Книги Бытия нельзя читать как обычное повествование о прошлом. Она не только рассказывает о том, что произошло у истоков человеческой истории, но и раскрывает то, что продолжает происходить внутри нас. Здесь змей вступает в разговор, звучит голос Бога в саду, а сами деревья оказываются не просто частью созданного мира. Перед нами язык образов, через который внешняя форма рассказа открывает более глубокую реальность.

Обо всякой перемене говорит не только то, что появилось, но и то, чего больше нет. Поэтому, прежде чем увидеть первый шаг человека в сторону разрушения, нужно ещё раз взглянуть на ту реальность, в которой он находился до этого. Потому отец Фабио Розини начинает разговор о третьей главе ещё в конце второй: «И были оба наги, Адам и жена его, и не стыдились они» (Быт 2,25).

Здесь важно не свести наготу к вопросу о сексуальности. В Писании нагота прежде всего означает отсутствие покрова — состояние беззащитности и уязвимости. В других библейских историях нагота становится знаком оставленности: отсутствие покрова говорит не просто о беззащитности, но и о том, что рядом нет того, кто позаботится о слабом и прикроет его уязвимость.

Адам и жена его не защищены от собственной хрупкости, они просто не боятся её. Тогда становится понятнее, почему здесь так важно отсутствие стыда: их нагота ещё не переживается как опасность, от которой нужно спрятаться; она не становится причиной страха. Но вскоре та же самая нагота станет для них непереносимой: они увидят её, испугаются и спрячутся; её появление покажет, что изменилось не тело, а отношение к собственной уязвимости.

В самом начале третьей главы Книги Бытия, в нескольких строках помещается целая история: здесь зло показано не только в своём появлении, но и в том, как оно постепенно меняет взгляд на действительность и находит путь к человеческому сердцу.

Разобрать в одной беседе всё невозможно: слишком много смысловых оттенков скрыто даже в начале текста. Послушаем первые слова стиха — и даже их окажется достаточно, чтобы увидеть неожиданное: «Змей был хитрее всех зверей полевых, которых создал Господь Бог» (Быт 3,1a).

Змей назван здесь не просто хитрым — он «хитрее всех зверей полевых». Почему тексту важно сказать именно это? Отец Розини замечает: среди тех, кто населяет землю, человек не назван самым хитрым. Его особенность в другом — он создан по образу Божию. Змей же обладает иной силой: стратегическим умом, способностью действовать расчётливо и незаметно. Вопрос уже не только в опасности змея, но и в том, что произойдёт, если человек решит встретить его на этом поле — попытаться переиграть того, кто в этом искуснее него?

Зло предлагает человеку не только противостояние, но и свои правила. Если человек принимает их, он начинает бороться на территории, где противник сильнее. Невозможно победить зло, просто став ещё искуснее в его собственной логике. Иногда мудрость начинается именно с отказа вступать в игру, правила которой навязали человеку. Отец Фабио Розини приводит здесь почти парадоксальный образ: пытаться перехитрить зло его собственными средствами — всё равно что пытаться обокрасть вора у него дома. 

Змей начинает не с утверждения, а с вопроса — и именно в этом его первая хитрость: «Подлинно ли сказал Бог: “не ешьте ни от какого дерева в раю”?». Утверждение можно опровергнуть; вопрос, поставленный определённым образом, заставляет оправдываться того, кому он адресован. Поэтому змей не говорит Еве, что Бог плох или что Его слово несправедливо. Он делает нечто тоньше: предлагает ей самой посмотреть на Божье слово глазами сомнения.

В этом и заключается тонкость ловушки. Еве словно не оставляют возможности просто ответить: «Да» или «нет». Вопрос ставит её в положение, где приходится объяснять, почему Бог установил такое ограничение. Божье слово перестаёт быть для неё просто данностью, которой она доверяет, и становится тем, что необходимо объяснить и оправдать. Вопрос змея незаметно меняет саму точку, с которой она смотрит на Божье слово: внимание смещается с изобилия дозволенного на то единственное, что запрещено.

В вопросе зме нет прямой лжи. Напротив, он построен так, чтобы правда соседствовала с искажением. Бог действительно запретил есть плод одног дерева, но вопрос змея позволяет услышать это иначе: будто человеку вообще поставлены жёсткие границы и разрешено далеко не всё. Змей не искажает правду напрямую — он меняет освещение, в котором она предстаёт, и внимание само собой перемещается с дара на запрет.

Ева отвечает: «Плодов с дерев рая мы можем есть, только плодов дерева, которое среди рая, сказал Бог, не ешьте их и не прикасайтесь к ним, чтобы вам не умереть» (Быт 3,2–3). Розини видит здесь две ошибки. Первая — Ева добавляет к Божьему слову то, чего Он не говорил: «не прикасайтесь». Заповедь, данная как защита, начинает выглядеть как чрезмерное ограничение. Вторая ошибка глубже: запрещённое дерево становится для неё центром сада. Как ребёнок, которому разрешили всё, кроме одной вещи, она перестаёт видеть дары и видит запрет.

В этом и заключается настоящий удар змея: он начинает менять образ Бога. Бог ставит в центре жизнь. Змей ставит в центре запрет. Бог устанавливает запрет ради жизни. А человек начинает видеть в этом запрете угрозу самой жизни.